Аппетитъ приходитъ съ ѣдой, и счастливцы готовы строить вавилонскія башни и воздушные замки, лишь бы управа платила.
Если постройки отъ стыда присѣдаютъ, а крыши проваливаются, такъ вѣдь архитекторы предусмотрительный народъ.
Они не живутъ въ построенныхъ ими домахъ, а возводятъ собственные величественные дворцы.
Аптечное дѣло.
Секретъ латинской кухни, или аптечная тайна давно стала секретомъ полишинеля. Кто не пробовалъ аптечныхъ блюдъ и не кормился аптечными спеціями?
Но вотъ въ дополненіе къ „Запискамъ врачаˮ явились „Записки фармацевтаˮ, старающіяся освѣтить таинственный очагъ.
Аптечное дѣло еще болѣе темное, чѣмъ докторское. Аптека — это ступка, въ которой нѣмецъ въ бѣломъ колпакѣ растираетъ больное человѣчество.
Чѣмъ больныхъ ни пичкать, они все проглотятъ, не разбирая. Лѣкарства прописываются, чтобы доктора даромъ не получали гонорара, приготовляются же, какъ вздумается, или вѣрнѣе, какъ выгоднѣе аптекарямъ.
И часто пускаются въ ходъ болѣе дешевыя средства, которыя вреда больнымъ не приносятъ, а аптекарю большую пользу доставляютъ.
Съ паціентовъ достаточно, что они за лѣкарства платятъ деньги, и очень большія, кормить же еще ихъ лѣкарствами даже грѣшно.
И выходитъ, что аптекаря, отпускающіе дешевые суррогаты, являются въ нѣкоторомъ родѣ благодѣтелями.
Злобы дня.
Къ продажѣ „Русской Мыслиˮ.
Посмотришь, какъ народъ неблагодаренъ: На Гольцева упрековъ сыплютъ рядъ,
А Гольцевъ плохъ однимъ, что онъ бездаренъ;
Но въ этомъ, право, онъ не виноватъ!
Ломбарднымъ дѣятелямъ. У ломбардныхъ воротъ Собирался народъ,
Съѣздъ затѣявъ, но... горько и стыдно: Хотя минулъ ему чуть не годъ,
Результатовъ отъ съѣзда не видно!
Изъ разговоровъ оптимиста и пессимиста.
Оптимистъ. — А. С. Суворинъ находитъ такую разницу между Чеховымъ и Горькимъ: Чеховъ рисуетъ людей, а Горькій чертей...
Пессимистъ. — Ну, такимъ образомъ, Горькій долженъ пенять единственно на себя, если его черти, въ концѣ концовъ, и критикѣ и публикѣ осточертѣли...
Новыя бѣговыя правила.
Говорятъ, что на бѣгу
Нынѣ стало очень строго... Подтвердить и я могу.
Новыхъ правилъ вышло много.
По (никакъ нельзя безъ,, но“) Обойти ихъ всѣ возможно, Только дѣйствуя умно,
Незамѣтно, осторожно... Ужъ такое дѣло спортъ,
Что (пробудетъ такъ во вѣки) Въ немъ сломаетъ ногу чортъ, А не то, что человѣки.
Бѣлый арапъ.
Брызги пера.
— Парижскому барону Ротшильду пришла фантазія посидѣть подъ арестомъ за непомѣрно быструю ѣзду на автомобилѣ.
— У всякаго барона своя фантазія!
— Затѣваютъ выставку скотоводства.
— Да, да! Подумайте, всякій скотъ и на выставку лѣзетъ!
— Какая участь постигла „На днѣ“ въ Петербургѣ?
— „На днѣˮ ухнуло на дно...
— „Общество драматическихъ писателейˮ, кажется, московское общество?
— Московское.
— Но, не пуская въ засѣданія драматургическихъ наслѣдниковъ, оно измѣняетъ московскимъ традиціямъ: „у насъ ужъ изстари ведется, что по отцу и сыну честьˮ...
— Петербургскій мировой судья г. Лебединскій попалъ подъ судъ и оштрафованъ на 3 рубля.
— Его подсудимые теперь имѣютъ полное право говорить ему: суди меня, судія неправедный!
Петербургъ и Москва.
(По поводу постановки „На днѣ“).
Почти на все ихъ взглядъ не равенъ, И примирить ихъ тщетенъ трудъ.
Максимъ въ Москвѣ великъ и славенъ, А въ Петербургѣ малъ и худъ...
Риѳмачевъ.
— Но гдѣ же однако повидаться? Надо выбрать нейтральную сферу.
— Сейчасъ, сейчасъ — это меня зовутъ къ столу: второе блюдо стынетъ. Какая же нейтральная сфера? Биржа васъ не касается, а благотворительность меня на влечетъ... Въ театрѣ, вѣроятно, также не бываете, какъ я...
— Дорогу забылъ... Придумайте, однако, добрѣйшій Петръ Ивановичъ!
— Знаете, мнѣ пришла въ голову блестящая идея! Завтра пятница и я отправляюсь въ баню. Пріѣзжайте тоже, и мы тамъ переговоримъ.
— Это идея! Отлично, пріѣду. Кстати я давно собираюсь туда... Такъ до свиданія, Иванъ Петровичъ! (въ сторону). Иду, иду...
— До завтра, Петръ Иванычъ! Отбой.
Они пріѣхали почти въ одно время и раздѣтые столкнулись въ предбанникѣ.
— А вѣдь хорошая вещь баня, особенно московская, — замѣтилъ одинъ, — недаромъ считается достопримѣчательностью въ нѣкоторомъ родѣ.
— Да, — согласился другой, — единственная изъ достопримѣчательностей, которой мы, дѣловые москвичи, хоть изрѣдка пользуемся, а то всѣ эти галлереи, музеи основательно забыты и со студенческихъ временъ мы туда не заглядываемъ...
— А мнѣ, знаете, баня напоминаетъ гимназическую науку, и въ воображеніи возстаетъ классическій міръ — я вѣдь прошелъ
строго-классическую указку... Глядя на эти фундаментальныя колонны и расписныя стѣны, мнѣ представляются римскія термы... должно быть, онѣ по роскоши не уступали нашимъ банямъ, или наоборотъ...
— Я думаю, римляне тоже умѣли „задавать банюˮ.
— Нѣтъ, не шутя... какія тамъ рѣшались государственныя дѣла, создавались философскія системы...
— Да, да, какъ они тамъ эти чудаки-философы назывались?.. перипатетики, что ли?..
— Вы немножко перепутали, милѣйшій... перипатетики, значитъ, разгуливающіе, а въ банѣ, хотя бы римской, гдѣ же разгуляться?
— Что жъ такое? фантазія можетъ разгуляться, гдѣ угодно. Жалко, что у насъ такого обычая не установилось, а приходится обсуждать и вершать дѣла въ душныхъ собраніяхъ или канцеляріяхъ... То-ли дѣло нагишомъ на распашку... чудное удовольствіе... Не правда ли, мой другъ?
— Совершенно вѣрно изволите разсуждать... И вѣдь бани русское изобрѣтеніе? А еще говорятъ, мы русскіе ничего изобрѣтать не способны!
— Да, но что же изъ того, если канцелярія, тоже русское изобрѣтеніе, вытѣсняетъ это удовольствіе и не даетъ времени пользоваться имъ? Можно прагматически прослѣдить исторію бани въ связи съ историческимъ развитіемъ русскаго народа... Грязь, въ которой жилъ народъ, вызвала это изобрѣтеніе, съ которымъ въ популярности можетъ спорить только одно учрежденіе — кабакъ!
— Вотъ мы уже въ предбанникѣ до философіи дошли, какъ древніе римляне, а впереди еще „горячаяˮ. Пойдемте-ка!
И собесѣдники, уступая другъ другу дорогу, прошли дальше.
Два банщика подошли къ измореннымъ, изнуреннымъ, съ торчавшими на виду ребрами „особамъˮ, которые, по сравненію съ дюжими мужиками, казались безплотными существами, и окатили ихъ жалкія тѣла водой, а затѣмъ приступили къ приготовленіямъ.
Собесѣдники, любопытно оглядывая другъ друга, не могли удержаться отъ улыбки.
— А вѣдь, дѣйствительно, людей надо въ банѣ смотрѣть, гдѣ всякія общественныя отличія исчезаютъ. Ну, кто разберетъ, напримѣръ, что вы превосходительство, предъ которымъ цѣлый штатъ трепещетъ... Ха, ха!
— А вы директоръ правленія общества, охватывающаго громадный районъ. Ха-ха!
— Вотъ только у меня поясницу ломитъ... — А у меня ревматизмъ ноетъ, а ноги того... вся разница...
— Пожалуйте, ваши степенства! — пригласили банщики и приступили къ работѣ.
— Полегче, братецъ, поясницу, закряхтѣлъ одинъ.
— Ногу, любезный, правую ногу потри... ой! застоналъ другой.
Наконецъ, послѣ растиранія и окачиванія они, вздыхая полной грудью, растянулись на диванахъ для отдыха.
— Не будемъ же времени терять!
И, кутаясь въ простыни, приступили къ дѣловому разговору.
Г. Альтъ.