В. И. Тимирязевъ.
(Маленькая біографія).
Единственный бюрократъ, выбранный въ государственные дѣятели, или единственный „излюбленный бюрократъ ... Значитъ, и бюрократы можетъ оказаться годнымъ для живого дѣла, не только для канцелярскаго, если не угасъ въ немъ духъ живого человѣка. Нашъ „излюбленный бюрократъ дорогъ тѣмъ, что воспитался и выросъ въ нѣмецкой конституціонной школѣ, на чужой культурной почвѣ, гдѣ онъ долгое время оберегалъ русскіе торгово-промышленные интересы. Призванный затѣмъ пересадить на русскую почву культурно-государственные принципы, онъ и здѣсь не ударилъ лицомъ въ грязь... Онъ и на высокомъ бюрократическомъ креслѣ былъ и остался „европейцемъ и направлялъ свою дѣятельность, отстаивая свободу и права русскаго народа. Народъ это зналъ, и теперь В. И. Тимирязевъ народнымъ представителемъ въ Государственномъ Совѣтѣ.
А
--
Къ громкой отставкѣ.
Ихъ сдула жизнь, подобно пыли, Они причина нашихъ бѣдъ. .
Не говори съ тоскою-.—„были“...
А съ благодарностью-. — „Ихъ нѣтъ“!..
Чертенокъ.
Женщины и благотворительность.
Политика окончательно овладѣла умами и сердцами...
Это послѣднее хуже всего: если умы соз
даны для обсужденія и разсужденія, то сердца не должны каменѣть.
А мы, если посмотрѣть кругомъ, переживаемъ какой-то каменный вѣкъ, когда у людей сердца становятся каменными.
Нужда необычайная, вопіющая царитъ въ деревнѣ и въ городѣ, а избавленные отъ нужды какъ будто не замѣчаютъ ея.
Умираютъ люди отъ голода и безработицы—и умираетъ вмѣстѣ съ тѣмъ благотворительность...
Никто не думаетъ притти на помощь истощеннымъ, обездоленнымъ и разореннымъ.
Одни увлечены политикой, надѣясь спасти міръ красивыми словами, хотя словами еще не удалось накормить ни одного голоднаго.
Другіе увлечены личными дѣлами и дѣлишками, ища только для себя спасенія въ пресыщеніяхъ и удовольствіяхъ.
Женщины, которыя какъ будто созданы для благотворительности—и тѣ въ настоящее время выдохлись...
„Благотворительностью теперь называютъ устройство вечера или конперта, съ ходячей знаменитостью, чтобы показать туалеты и отсчитать въ пользу бѣдныхъ три съ полтиной...
Женщины, которымъ прямо дается въ руки высокое, полезное дѣло, предпочитаютъ высокопарные разговоры о равноправіи...
Но ихъ простое равноправіе было бы серьезно помогать нуждающимся...
Къ сожалѣнію, даже незатѣйливое право благотворить размѣнивается у женщинъ на право самообмана или тщеславія...
Впрочемъ, жизнь одинаково ожесточаетъ и бѣдныхъ, и богатыхъ. Отсюда и видѣнъ нашъ „жестокій вѣкъ !..
Другъ Гораціо.
Просто пріятная дама.—Душечка, куда же рѣшили ѣхать на дачу?
Дама, пріятная во всѣхъ отношеніяхъ. — Ахъ, дорогая, еще ничего, ничего не рѣшила. Думаю ѣхать туда, гдѣ бы не было революціонеровъ...
Просто пріятная дама.—Напрасно, душечка! Поступайте наоборотъ: они теперь въ модѣ...
думаю, что каждому существу во вселенной назначено собственное мѣсто, и терпѣть не могу мухъ въ кофе.
Мрачныя предчувствія, къ сожалѣнію, оправдываются гораздо чаще веселыхъ: въ этомъ ихъ привилегія. И мои мрачныя предчувствія оправдываются почти цѣликомъ, въ нѣкоторыхъ частяхъ даже въ сильнѣйшей степени: такъ, вмѣсто мухи, я вытаскиваю изъ кофе кривоногаго паука довольно внушительныхъ размѣровъ! Это ли не весенній ужасъ, хотѣлъ бы я знать?
Изъ кофейни я возвращаюсь въ квартиру. Въ квартирѣ непріютно и сѣро, потому что не прибрано. Я гляжу на смятую постель, на не выметенный полъ и, подобно Плюшкину, стращавшему Мавру словами: „вотъ погоди-ка: на страшномъ судѣ черти припекутъ тебя за это желѣзными рогатками вотъ посмотришь, какъ припекутъ! говорю: „вотъ погоди: покажетъ тебѣ пьяный мужъ, какъ выходить замужъ ...
Когда бьетъ четыре часа, я иду обѣдать въ ресторанъ, думая по дорогѣ:
— Недоставало одного, чтобы ресторанъ былъ запертъ!
Но судьба не хочетъ бить меня до конца; содержатель ресторана оказывается предусмотрительнымъ человѣкомъ: онъ не пригоняетъ своего вѣнчанія на этотъ день, но не слѣдуетъ спѣшить съ восторгами: лакей, который служитъ мнѣ, оказывается разсѣяннѣйшимъ изъ всѣхъ слугъ!
Выпивъ рюмку померанцевой передъ обѣдомъ, я машинально кладу въ ротъ бутербродъ и чуть не давлюсь отъ страха; вмѣсто заказаннаго бутерброда съ сыромъ, лакей подсовываетъ мнѣ бутербродъ съ ветчиной. Какъ вамъ это понравится? Бутербродъ съ ветчиной?! Мнѣ? вегетаріанцу!!! Дальше идетъ не лучше. Вмѣсто бульона съ пашотомъ, онъ кормитъ меня супомъ изъ курицы, а вмѣсто гурьевской каши притаскиваетъ телячьи мозги. Телячьи мозги! Мнѣ? Почти вегетаріанцу!!!
На всякій случай спрашиваю:
— Другъ мой, не собираешься ли ты жениться?
Громы небесные, я угадалъ! Лакей объясняетъ съ стыдливой улыбкой:
— Такъ точно, сударь. Завтрашній день моя свадьба.
И здѣсь весенніе ужасы?! И здѣсь, съ позволенія сказать, весна.
Изъ-за стола вылѣзаю полуголоднымъ, съ тоской въ желудкѣ и тяжестью подъ ложечкой; думаю, что объ обѣдѣ могу съ полной справедливостью отозваться словами псалма: „Питіе мое съ плачемъ растворяхъ Выхожу на улицу. День измѣняется къ худшему; солнца нѣтъ; чего добраго, уѣзжаетъ вѣнчаться и солнце. Въ такую погоду итти домой чистѣйшее безуміе: дома можно сойти съ ума или повѣситься отъ скуки. Завертываю къ знакомому. Лукѣ Лукичу.
— Ф-фу... хоть у тебя отдохну душой! — говорю, вваливаясь въ комнату пріятеля.— Не повѣришь, такая тоска.
Лука Лукичъ стоитъ передъ зеркаломъ и повязываетъ бѣлый галстухъ.
— Отдыхай, отдыхай, — замѣчаетъ онъ озабоченно.—Только не очень долго. Прости, но черезъ 15 минутъ я долженъ оставить тебя.
— Вѣнчаться ѣдешь?!—вскрикиваю я.
— Совсѣмъ не вѣнчаться: просто приглашенъ въ шафера. Если бы я ѣхалъ вѣнчаться, ужели бы я пріятеля на собственную свадьбу не позвалъ? Я не Голощаповъ; я не позволю себѣ сдѣлать такую подлость!
— Какъ?! Голощаповъ женится?
— Женится. Стороною узналъ: нынче свадьба. Чортъ знаетъ, свинство какое: Цаплина позвалъ, а насъ нѣтъ Я думаю при встрѣчѣ не кланяться и не нодавать ему руки.
— Голощаповъ женится: нынче свадьба.. —растерянно повторяю я.—Но...какъ же нашъ праздничный винтъ?
— До винта ли ему! — машетъ рукой Лука Лукичъ.—Онъ, братъ, теперь не только безъ винта, но и безъ винтиковъ: на ста
рости лѣтъ женится. Какой онъ мужъ къ чорту. На бразильскую обезьяну онъ больше похожъ, чѣмъ на мужа, и можно ручаться, что, вопреки зоологіи, жена украситъ рогами его обезьянье чело!
Шаферъ облачается во фракъ и исчезаетъ; я остаюсь одинъ; измученный, истерзанный я звонюсь черезъ полчаса у двери моей доброй знакомой, Софьи Петровны.
— Дома?—спрашиваю я у горничной.
Мнѣ кажется, что страшныя слова уже скачутъ у ней по губамъ: „Софья Петровна просятъ извинить; онѣ очень заняты: онѣ вѣнчаться ѣдутъ ! Но горничная, къ счастью, говоритъ: „пожалуйте-съ“.
— Что съ вами?! — всплескиваетъ руками Софья Петровна.—На васъ лица нѣтъ... Я разсказываяю свою горькую эпопею.
— Всѣ женятся!—заканчиваю я. — Или уѣхали, или ѣдутъ, или собираются ѣхать къ вѣнцу. Всѣ женятся! Весь городъ женится. Весь міръ женится! Остается мнѣ встать передъ вами въ страдальческой позѣ и воскликнуть: „Софья Петровна, будьте моей женой !
Софья Петровна вскакиваетъ съ кресла, бросается мнѣ на шею и вскрикиваетъ: „я согласна! вы... вы давно мнѣ нравитесь !
Что такое? Караулъ! Только этого и не доставало со стороны, съ позволенія сказать, весны! Не доставало, чтобы весна пожаловала меня, стараго холостяка, въ чинъ жениха! Весенніе ужасы длятся: мою невинную шутку, мою гиперболу Софья Петровна принимаетъ всерьезъ. Спасенья нѣтъ. Разъ допустилъ женщину броситься тебѣ на шею, съ шеи ее не снимешь.
Для чего я берегъ свою драгоцѣнную жизнь и просидѣлъ весь декабрь, не высовывая носу на улицу? Было бы мнѣ погибнуть гдѣ-нибудь на баррикадѣ!!!
Гр.
БЕСҌДА ДВУХЪ ДАМЪ.