Къ РУМЫНСКОМУ ИНЦИДЕНТУ. Удивительныя вѣсти:
Средь дунайскихъ мутныхъ водъ Притѣсненій на день двѣсти
Терпитъ русскій пароходъ. У австрійцевъ на послугѣ
Берегись, румынъ, шалить, Что-бъ затѣмъ тебѣ въ испугѣ
Не пришлося волкомъ взвыть!
НАРУЖНЫЯ ТЕЛЕГРАММЫ.
Берлинъ. — Здѣсь готовы назначить крупную премію за рѣшеніе вопроса: что дѣлать съ военнымъ законопроектомъ, котораго ни провести, ни взять обратно невозможно.
Буда-Пештъ. — Министерство Сапари, по вопросу о гражданскомъ бракѣ, попало «въ бракъ». Дражайшія «половины» австро-венгерскаго сожительства ищутъ новаго «друга дома».
Нью Іоркъ. — Президентская компанія, окончившаяся въ пользу демократовъ, обошлась побѣдителямъ въ 10 милліоновъ. Избиратели ликуютъ отъ... полноты кармановъ.
ВНУТРЕННІЯ ТЕЛЕГРАММЫ.
Екатеринославъ. — Открыли, среди невылазной грязи, оазисъ — «Англійскій клубъ», представляющій сплошное «зеленое поле». Ему-то теперь исключительно посвящены заботы городскихъ дѣятелей.
Баку. — Керосиновые короли, Нобель и Ротшильдъ, заключили двойственный союзъ на началахъ синдиката, раздѣливъ между собою потребителей. Свѣтлѣе отъ этого въ керосиновыхъ дѣлахъ не станетъ.
Елисаветградъ. — Водопроводный вопросъ взволновалъ мутныя общественныя теченія. Члены управы умыли руки, комиссія набрала въ ротъ воды, а для обывателей воды уже не хватило.
ГРЯЗЬ или РЕЗИНОВЫЯ ШИНЫ?
(Совѣтъ петербургскому брызгальщику). Обрызгавъ резиновой шиной
Меньшаго и жалкаго брата, Тверди съ безпечальною миной:
— „Во всемъ, братецъ, грязь виновата! Во всемъ виновата здѣсь дума
И съ нею, конечно, управа;
О шинахъ-же много такъ шума
Безъ толку разносится, правоˮ! Иль, просто, скажи, усмѣхнувшись:
— „Эхъ, даже не въ грязи причина! Ты самъ виноватъ, подвернувшись...
Иди-ка домой, дурачинаˮ!
Аэль.
ПРОВИНЦІАЛЬНЫЯ ЭКСКУРСІИ.
УФИМСКІЙ ЛОВКАЧЪ.
Герой, изъ адвокатовъ, выступилъ осторожно, какъ защитникъ башкиръ. Онъ выговорилъ себѣ по несложному дѣлу вознагражденіе землицей, опуталъ кліентовъ условіями, скрутилъ контрактомъ и сдѣлался долгосрочнымъ арендаторомъ. Затѣмъ, облюбовавъ другое дѣло, явился собственникомъ многихъ сотенъ десятинъ. Дальше, водворился на „благопріобрѣтенномъˮ въ качествѣ заправскаго хозяина. Еще дальше — объявился опекуномъ богатаго имущества. Наконецъ, сказали хитроумному механику: стопъ!.. Только у адвоката, усовершенствовавшаго „проведеніеˮ дѣлъ и кліентовъ, могъ развиться такой неистощимый аппетитъ...
По ДЕБРЯМЪ ПРОВИНЦІИ
Екатеринославъ.
— Пойдемъ въ скверъ на Соборную площадь, подышимъ чистымъ воздухомъ.
— Что ты, что ты, голубчикъ?! Нашелъ мѣсто! — А что же?
— Какой-же въ скверѣ чистый воздухъ, если тамъ но цѣлымъ недѣлямъ околѣвшія собаки валяются? Это въ другихъ городахъ скверы для „благорастворенія воздухаˮ устроены, а у насъ совсѣмъ напротивъ...
Лаишевъ. — Что это за „складъˮ?
— Это земскій складъ книжекъ для продажи на роду. — А много изъ него продано въ прошломъ году книгъ народу?
— Ни одной.
— Очень прочный и основательный складъ книгъ...
Витебскъ.
— Скажите, пожалуйста, что это за толстое дѣло лежитъ на столѣ въ „Полоцкомъ обществѣ взаимнаго кредитаˮ.
— Это дѣло о недосланной копѣйкѣ.
— А какъ вы думаете, сколько на него извели бумаги?
— Да рубля на полтора...
Въ АЛЬБОМЪ КІЕВЛЯНАМЪ.
(Послѣ „башибузукстваˮ на „Хованщинѣˮ). Страхъ азартны до Монюшки Вы, хохлы, и вы, хохлушки,
Русской музыки-жъ враги! Вамъ „Хованщиныˮ не нужно?
Вы строги къ ней очень дружно,
А... къ скандаламъ не строги?!
Телефонъ „Будильника“.
На Волгу, пароходчику купцу Кашину. — Правда ли, что вы, ваше степенство, теперь пощады ни живому ни мертвому пассажиру не даете, назначая отъ Казани до Нижняго за І-й классъ 25 рублей? — Правда; но, вѣдь, это только при вскрытіи и замерзаніи Волги бываетъ, а въ остальное время я дѣло по-божески веду, — А всегда по-божески невозможно? — Никакъ невозможно; въ это время у меня монополія: хочу пассажира съ кашей ѣмъ, хочу масло изъ него пахтаю... Нужно же свой нравъ потѣшить и карманъ набить!
УГОВОРИЛЪ.
Иванъ Ивановичъ сидѣлъ въ креслѣ и задумчиво попивалъ кофе. Дядя, Петръ Петровичъ, взволнованно шагалъ изъ угла въ уголъ.
— Да, я очень люблю Елену Николаевну, проговорилъ Иванъ Ивановичъ, —но насчетъ женитьбы... жениться я, видишь-ли, очень радъ... Но это, дядя, такой шагъ, что надо подумать!
— Опять подумать?! даже подпрыгнулъ на ходу Петръ Петровичъ, —да пойми ты, безмозглый ты человѣкъ, что, если-бы люди думали прежде чѣмъ жениться, — тогда-бы и браковъ никакихъ не было. То есть, я не то хотѣлъ сказать! спохватился дядя, — я хотѣлъ оказать... вообще, бракъ — дѣло серьезное... Его надо дѣлать, очертя голову... Тутъ думать нечего... Да, что, наконецъ, — вдругъ взбѣсился Петръ Петровичъ — что я, по твоему, дуракъ что ли? дуракъ я?
— Дядя...
— А, вѣдь, я все-таки три раза въ жизни былъ женатъ! Значитъ, и умные люди женятся... А тетка твоя, Анфиса Ивановна, дура, что-ли, если послала меня тебя уговаривать жениться?! Скажите, цаца какая! Его умные люди уговариваютъ, — а онъ ломается. Да пропади ты пропадомъ, коснѣй въ своемъ холостомъ положеніи подломъ, кути, волочись за хорошенькими женщинами, имѣй успѣхъ, наслаждайся жизнью... Тьфу, не то хотѣлъ сказать! Съ тобой, дуракомъ, и самъ, впрочемъ, поглупѣешь.
— Дядя, да что ты сердишься?..
— Ничего я не сержусь. А просто глядѣть досадно. Вотъ и Анфиса Ивановна говоритъ: „глядѣть досадно, какъ живетъˮ! Ну, посмотри ты кругомъ, на самомъ дѣлѣ, какъ ты живешь! Лакей у тебя грубіянъ, хамъ. Уйдетъ со двора — подать некому. А тогда горничныя разныя пойдутъ, вѣжливость, услужливость, любовь къ работѣ, цѣлый день заняты, когда что ни спросишь, вѣчно имъ некогда: „я барынѣ юбку глажуˮ, „барыня меня къ Мюръ и Мерилизу посылаютъˮ... Приходится самому все дѣлать!.. Впрочемъ, я опять не то... Это, разумѣется, пустяки, можно, кромѣ барыниныхъ горничныхъ, и лакея для себя оставить. Даже лучше: больше дома будетъ сидѣть. Потому сейчасъ это у него съ горничными шашни пойдутъ, потомъ сцены, ревности, драки, того и гляди, убійство въ людской произойдетъ, въ свидѣтели потянутъ... Да, что ты ко мнѣ съ прислугой присталъ? Что ты ко мнѣ съ прислугой присталъ, скажи на милость?
— Да я, дядя, ничего... Да вы, дядя, сами...
— Не возражай ты мнѣ, ради Бога! Никогда не дашь говорить! Все это я къ тому, что прислугу, молъ, можно и перемѣнить... Прислуга что, — жена сама порядокъ устроитъ. Ну, что у тебя, напримѣръ, за письменный столъ? Безпорядокъ, безобразіе! Дѣловыя бумаги кое-какъ лежатъ. А тогда, глядишь, на какихъ-нибудь счетахъ изъ имѣнья шляпка этакая съ перьями валяется. Женушка изволила забыть! Работать примешься. Гдѣ мой вчерашній проектъ реформъ? А проектъ, глядишь, на папильотки ушелъ, реформами волосы завиваютъ... Ящикъ стола открылъ, а тамъ, глядишь, туфля лежитъ съ высокимъ каблукомъ..
— Да туфля-то зачѣмъ?
— А жена вчера запустила. Только-что ты ящикъ открылъ, чтобъ дѣловыя бумаги достать, — трррахъ, и туфля въ ящикъ. Натурально, захлопнешь ящикъ и сбѣжишь куда глаза глядятъ! Что ты такое холостой? Дрянь. У тебя и обстановка-то... — Обстановка, кажется...
— Ничего не кажется. Ни одной вещи, мало-мальски дорогой, цѣнной по воспоминаніямъ, нѣтъ. Просто — мебель и мебель. А тогда, братъ, не квартира, а цѣлая поэма! Съ каждой вещью, братъ, какое-нибудь воспоминаніе связано. Придешь это въ свое уютное гнѣздышко, на какую вещь ни взглянешь, — все воспоминаніе. Вотъ, напримѣръ, гостиная, гдѣ вчера еще у тебя была сцена съ женой, вотъ кушетка, за которой ты спрятался, а вонъ на томъ столѣ была лампа, которую тебѣ пустили въ голову...
— Но, вѣдь, этакъ, дядя, одной минуты дома спокойно не проведешь!
— А ты въ гости поѣзжай, зѣвай, какъ дуракъ, цѣлый вечеръ, слушай — какъ жена шпилечки на твой счетъ подпускаетъ. Или въ театръ съ женой. Къ Омону ей вдругъ захочется: „хочу посмотрѣть, что это за Омонъˮ, — и вези ее въ закрытую ложу. А потомъ сцена: „куда вы меня завезли? что за гадость. Такъ вотъ гдѣ вы удовольствіе находитеˮ?! И твоюже лампу объ твою-же голову. А ты въ первый разъ и къ Омону-то попалъ. „Не смѣйте врать! Вы тамъ каждый день бываете! Навѣрное! Навѣрное! Навѣрное! Потому-что вы негодяй, извергъ, развратникъˮ... Трррахъ! трррахъ! трррахъ! И подѣломъ, не будь дуракомъ. А женился, терпи... Да что я тебя, олуха, уговариваю! Ты мнѣ прямо говори: женишься ты или нѣтъ?
— Н-нѣтъ, дядя... я отдумалъ...
Ну, и песъ тебя побери, если тебя никакими уговорами не проймешь! Такъ и Анфисѣ Ивановнѣ скажу: „всѣ, молъ, уговоры привелъ, а онъ свое. Потому что дуракъ. Только слова даромъ тратилъˮ!
Дуракъ! еще разъ крикнулъ дядя и, страшно взбѣшенный, изо-всѣхъ силъ хлопнулъ, уходя, дверью.
Менелай.
Средь дунайскихъ мутныхъ водъ Притѣсненій на день двѣсти
Терпитъ русскій пароходъ. У австрійцевъ на послугѣ
Берегись, румынъ, шалить, Что-бъ затѣмъ тебѣ въ испугѣ
Не пришлося волкомъ взвыть!
НАРУЖНЫЯ ТЕЛЕГРАММЫ.
Берлинъ. — Здѣсь готовы назначить крупную премію за рѣшеніе вопроса: что дѣлать съ военнымъ законопроектомъ, котораго ни провести, ни взять обратно невозможно.
Буда-Пештъ. — Министерство Сапари, по вопросу о гражданскомъ бракѣ, попало «въ бракъ». Дражайшія «половины» австро-венгерскаго сожительства ищутъ новаго «друга дома».
Нью Іоркъ. — Президентская компанія, окончившаяся въ пользу демократовъ, обошлась побѣдителямъ въ 10 милліоновъ. Избиратели ликуютъ отъ... полноты кармановъ.
ВНУТРЕННІЯ ТЕЛЕГРАММЫ.
Екатеринославъ. — Открыли, среди невылазной грязи, оазисъ — «Англійскій клубъ», представляющій сплошное «зеленое поле». Ему-то теперь исключительно посвящены заботы городскихъ дѣятелей.
Баку. — Керосиновые короли, Нобель и Ротшильдъ, заключили двойственный союзъ на началахъ синдиката, раздѣливъ между собою потребителей. Свѣтлѣе отъ этого въ керосиновыхъ дѣлахъ не станетъ.
Елисаветградъ. — Водопроводный вопросъ взволновалъ мутныя общественныя теченія. Члены управы умыли руки, комиссія набрала въ ротъ воды, а для обывателей воды уже не хватило.
ГРЯЗЬ или РЕЗИНОВЫЯ ШИНЫ?
(Совѣтъ петербургскому брызгальщику). Обрызгавъ резиновой шиной
Меньшаго и жалкаго брата, Тверди съ безпечальною миной:
— „Во всемъ, братецъ, грязь виновата! Во всемъ виновата здѣсь дума
И съ нею, конечно, управа;
О шинахъ-же много такъ шума
Безъ толку разносится, правоˮ! Иль, просто, скажи, усмѣхнувшись:
— „Эхъ, даже не въ грязи причина! Ты самъ виноватъ, подвернувшись...
Иди-ка домой, дурачинаˮ!
Аэль.
ПРОВИНЦІАЛЬНЫЯ ЭКСКУРСІИ.
УФИМСКІЙ ЛОВКАЧЪ.
Герой, изъ адвокатовъ, выступилъ осторожно, какъ защитникъ башкиръ. Онъ выговорилъ себѣ по несложному дѣлу вознагражденіе землицей, опуталъ кліентовъ условіями, скрутилъ контрактомъ и сдѣлался долгосрочнымъ арендаторомъ. Затѣмъ, облюбовавъ другое дѣло, явился собственникомъ многихъ сотенъ десятинъ. Дальше, водворился на „благопріобрѣтенномъˮ въ качествѣ заправскаго хозяина. Еще дальше — объявился опекуномъ богатаго имущества. Наконецъ, сказали хитроумному механику: стопъ!.. Только у адвоката, усовершенствовавшаго „проведеніеˮ дѣлъ и кліентовъ, могъ развиться такой неистощимый аппетитъ...
По ДЕБРЯМЪ ПРОВИНЦІИ
Екатеринославъ.
— Пойдемъ въ скверъ на Соборную площадь, подышимъ чистымъ воздухомъ.
— Что ты, что ты, голубчикъ?! Нашелъ мѣсто! — А что же?
— Какой-же въ скверѣ чистый воздухъ, если тамъ но цѣлымъ недѣлямъ околѣвшія собаки валяются? Это въ другихъ городахъ скверы для „благорастворенія воздухаˮ устроены, а у насъ совсѣмъ напротивъ...
Лаишевъ. — Что это за „складъˮ?
— Это земскій складъ книжекъ для продажи на роду. — А много изъ него продано въ прошломъ году книгъ народу?
— Ни одной.
— Очень прочный и основательный складъ книгъ...
Витебскъ.
— Скажите, пожалуйста, что это за толстое дѣло лежитъ на столѣ въ „Полоцкомъ обществѣ взаимнаго кредитаˮ.
— Это дѣло о недосланной копѣйкѣ.
— А какъ вы думаете, сколько на него извели бумаги?
— Да рубля на полтора...
Въ АЛЬБОМЪ КІЕВЛЯНАМЪ.
(Послѣ „башибузукстваˮ на „Хованщинѣˮ). Страхъ азартны до Монюшки Вы, хохлы, и вы, хохлушки,
Русской музыки-жъ враги! Вамъ „Хованщиныˮ не нужно?
Вы строги къ ней очень дружно,
А... къ скандаламъ не строги?!
Телефонъ „Будильника“.
На Волгу, пароходчику купцу Кашину. — Правда ли, что вы, ваше степенство, теперь пощады ни живому ни мертвому пассажиру не даете, назначая отъ Казани до Нижняго за І-й классъ 25 рублей? — Правда; но, вѣдь, это только при вскрытіи и замерзаніи Волги бываетъ, а въ остальное время я дѣло по-божески веду, — А всегда по-божески невозможно? — Никакъ невозможно; въ это время у меня монополія: хочу пассажира съ кашей ѣмъ, хочу масло изъ него пахтаю... Нужно же свой нравъ потѣшить и карманъ набить!
УГОВОРИЛЪ.
Иванъ Ивановичъ сидѣлъ въ креслѣ и задумчиво попивалъ кофе. Дядя, Петръ Петровичъ, взволнованно шагалъ изъ угла въ уголъ.
— Да, я очень люблю Елену Николаевну, проговорилъ Иванъ Ивановичъ, —но насчетъ женитьбы... жениться я, видишь-ли, очень радъ... Но это, дядя, такой шагъ, что надо подумать!
— Опять подумать?! даже подпрыгнулъ на ходу Петръ Петровичъ, —да пойми ты, безмозглый ты человѣкъ, что, если-бы люди думали прежде чѣмъ жениться, — тогда-бы и браковъ никакихъ не было. То есть, я не то хотѣлъ сказать! спохватился дядя, — я хотѣлъ оказать... вообще, бракъ — дѣло серьезное... Его надо дѣлать, очертя голову... Тутъ думать нечего... Да, что, наконецъ, — вдругъ взбѣсился Петръ Петровичъ — что я, по твоему, дуракъ что ли? дуракъ я?
— Дядя...
— А, вѣдь, я все-таки три раза въ жизни былъ женатъ! Значитъ, и умные люди женятся... А тетка твоя, Анфиса Ивановна, дура, что-ли, если послала меня тебя уговаривать жениться?! Скажите, цаца какая! Его умные люди уговариваютъ, — а онъ ломается. Да пропади ты пропадомъ, коснѣй въ своемъ холостомъ положеніи подломъ, кути, волочись за хорошенькими женщинами, имѣй успѣхъ, наслаждайся жизнью... Тьфу, не то хотѣлъ сказать! Съ тобой, дуракомъ, и самъ, впрочемъ, поглупѣешь.
— Дядя, да что ты сердишься?..
— Ничего я не сержусь. А просто глядѣть досадно. Вотъ и Анфиса Ивановна говоритъ: „глядѣть досадно, какъ живетъˮ! Ну, посмотри ты кругомъ, на самомъ дѣлѣ, какъ ты живешь! Лакей у тебя грубіянъ, хамъ. Уйдетъ со двора — подать некому. А тогда горничныя разныя пойдутъ, вѣжливость, услужливость, любовь къ работѣ, цѣлый день заняты, когда что ни спросишь, вѣчно имъ некогда: „я барынѣ юбку глажуˮ, „барыня меня къ Мюръ и Мерилизу посылаютъˮ... Приходится самому все дѣлать!.. Впрочемъ, я опять не то... Это, разумѣется, пустяки, можно, кромѣ барыниныхъ горничныхъ, и лакея для себя оставить. Даже лучше: больше дома будетъ сидѣть. Потому сейчасъ это у него съ горничными шашни пойдутъ, потомъ сцены, ревности, драки, того и гляди, убійство въ людской произойдетъ, въ свидѣтели потянутъ... Да, что ты ко мнѣ съ прислугой присталъ? Что ты ко мнѣ съ прислугой присталъ, скажи на милость?
— Да я, дядя, ничего... Да вы, дядя, сами...
— Не возражай ты мнѣ, ради Бога! Никогда не дашь говорить! Все это я къ тому, что прислугу, молъ, можно и перемѣнить... Прислуга что, — жена сама порядокъ устроитъ. Ну, что у тебя, напримѣръ, за письменный столъ? Безпорядокъ, безобразіе! Дѣловыя бумаги кое-какъ лежатъ. А тогда, глядишь, на какихъ-нибудь счетахъ изъ имѣнья шляпка этакая съ перьями валяется. Женушка изволила забыть! Работать примешься. Гдѣ мой вчерашній проектъ реформъ? А проектъ, глядишь, на папильотки ушелъ, реформами волосы завиваютъ... Ящикъ стола открылъ, а тамъ, глядишь, туфля лежитъ съ высокимъ каблукомъ..
— Да туфля-то зачѣмъ?
— А жена вчера запустила. Только-что ты ящикъ открылъ, чтобъ дѣловыя бумаги достать, — трррахъ, и туфля въ ящикъ. Натурально, захлопнешь ящикъ и сбѣжишь куда глаза глядятъ! Что ты такое холостой? Дрянь. У тебя и обстановка-то... — Обстановка, кажется...
— Ничего не кажется. Ни одной вещи, мало-мальски дорогой, цѣнной по воспоминаніямъ, нѣтъ. Просто — мебель и мебель. А тогда, братъ, не квартира, а цѣлая поэма! Съ каждой вещью, братъ, какое-нибудь воспоминаніе связано. Придешь это въ свое уютное гнѣздышко, на какую вещь ни взглянешь, — все воспоминаніе. Вотъ, напримѣръ, гостиная, гдѣ вчера еще у тебя была сцена съ женой, вотъ кушетка, за которой ты спрятался, а вонъ на томъ столѣ была лампа, которую тебѣ пустили въ голову...
— Но, вѣдь, этакъ, дядя, одной минуты дома спокойно не проведешь!
— А ты въ гости поѣзжай, зѣвай, какъ дуракъ, цѣлый вечеръ, слушай — какъ жена шпилечки на твой счетъ подпускаетъ. Или въ театръ съ женой. Къ Омону ей вдругъ захочется: „хочу посмотрѣть, что это за Омонъˮ, — и вези ее въ закрытую ложу. А потомъ сцена: „куда вы меня завезли? что за гадость. Такъ вотъ гдѣ вы удовольствіе находитеˮ?! И твоюже лампу объ твою-же голову. А ты въ первый разъ и къ Омону-то попалъ. „Не смѣйте врать! Вы тамъ каждый день бываете! Навѣрное! Навѣрное! Навѣрное! Потому-что вы негодяй, извергъ, развратникъˮ... Трррахъ! трррахъ! трррахъ! И подѣломъ, не будь дуракомъ. А женился, терпи... Да что я тебя, олуха, уговариваю! Ты мнѣ прямо говори: женишься ты или нѣтъ?
— Н-нѣтъ, дядя... я отдумалъ...
Ну, и песъ тебя побери, если тебя никакими уговорами не проймешь! Такъ и Анфисѣ Ивановнѣ скажу: „всѣ, молъ, уговоры привелъ, а онъ свое. Потому что дуракъ. Только слова даромъ тратилъˮ!
Дуракъ! еще разъ крикнулъ дядя и, страшно взбѣшенный, изо-всѣхъ силъ хлопнулъ, уходя, дверью.
Менелай.